
Сквозь окошко проблескивало низкое северное солнце, наполняя полумраком охотничью избушку. На полу, положив голову на скрещенные лапы, дремал Агой, белый с рыжеватыми подпалинами пес. На печке варилась похлебка из глухаря. В правом углу избы темнел отеческий лик Николая-угодника. Прохор, хозяин избы, лежал на застеленных медвежьей шкурой полатях, прогревал горячим камнем - плитняком поясницу. Вчера спину опять прихватило: сказывались ночевки в тайге и тяжелые рюкзаки.
Охотничий сезон заканчивался. Напарник – старовер уже неделю как вышел из тайги. Не годится, не полагается одному в тайге промышлять. Вдруг захвораешь или просто ногу в тайге подвернешь. На соседнем участке в третьем годе нашли замерзшего охотника - одиночку. Рядом - его собака, не бросившая хозяина.
И все ж хорошо одному в тайге. Отдохнешь от сутолоки, от друзей и недругов. На промысле не заскучаешь, да и в избушке всегда есть чем заняться. Но Прохор – не просто промысловик. Он – охотовед: редкое, счастливое сочетание страсти и профессии. И все же в конце сезона начинает одолевать грусть. «Ты меня ждешь, и у детской кроватки не спишь..».
Прохор приподнялся на полатях, глотнул черничной браги, включил рацию. Из Туры предупреждали охотников о замеченном медведе-шатуне, передали сводку погоды. Завтра Прохор собирался пойти по путику - лыжне, вдоль которой расставлены капканы на соболей. К вечеру добрался бы до первой из четырех избушек, и дней через пять вернулся бы на базу. А теперь надо бы дровишек заготовить. Да баньку истопить, да пихтовой лапки для веничка наломать.
Прохор встал, одел солдатского сукна шинельку. Агой, искоса посматривавший на хозяина, радостно вскочил и заскулил перед дверью. Прохор потрепал верного пса по загривку: «Подомовничай. Завтра набегаешься». Выйдя из избушки, он прошелся до лабаза, проверил, не объявлялась ли вновь росомаха-пакостница. С сосны над лабазом, громко хлопая крыльями, сорвался глухарь. Прохор встал на подбитые камусом лыжи, прихватил мотопилу и направился к сухому листвягу в сотне метров вниз по склону. День клонился к вечеру. Снег звонко поскрипывал к морозу. На северном окоеме завис, переливаясь, сполох сияния.
Оттоптав снег вокруг комля, Прохор, прикинул куда лучше валить дерево. Вниз по склону – дрова тащить далеко. Вверх… неладно вверх по склону валить. Да - не впервой. Он завел пилу, примерился к стволу со стороны, куда наметил свалить дерево. Пила, выбрасывая полоску пахучих опилок, весело въелась в ствол. Запилив в две трети диаметра, принялся за противоположную сторону, взяв чуть повыше. Чтобы верно положить дерево, «недопил» между обоими запилами должен оставаться параллельным; если же он пойдет на клин – не угадаешь, куда лесина свалится.
Вот листвяг чуть качнулся, затрещали рвущиеся древесные тяжи.
Прохор добавил еще немного – и дерево, усиливая крен, устремилось вниз, набирая скорость и ломая ветви соседей. Ствол ахнул оземь, подняв снежную пыль. От удара комель подбросило метра на три, а дерево скользнуло вниз по склону, на охотника. Прохор увидел над собой падающий комель листвяга. Он резко подался в сторону, уклоняясь от удара. Но с лыжами на ногах далеко не отскочишь. Шершавый ствол по касательной прошелся по его левому боку, отдавшись острой болью в груди и ноге. С минуту Прохор недвижно лежал, пытаясь осознать происшедшее. Невдалеке, деловито тарахтя, валялась пила. Попытался приподняться. Похоже, нога сломана, да и ребрам досталось. Превозмогая боль, Прохор, дотянулся до ножа, срезал крепления, присел на лыжи. Его крепкое тело вдруг резко ослабело, на лбу выступила холодная, липкая испарина. Надо бы передохнуть, перевести дух. И доползти до избушки, до рации. Прохор поднял воротник шинельки, прислонился к листвягу. Закат отгорал. В проёмине лесного полога над поваленной лиственницей показались Стожары. Поднявшийся ветерок шевельнул ветви елей, стряхивая снег. Сухие снежинки, поблескивая в ущербном месяце, сыпались на согбенный силуэт охотника. Боль поутихла. Подступавший холод нес дремоту и успокоение. Сквозь одолевающий сон Прохору почудился приглушенный, тоскливый вой Агоя.